Женщины в политике: Auntie Мэй и Mutti Меркель

Леонид Поляков

На политической карте Западной Европы в новом году явно выделяются две «горячие точки» — это Лондон и Берлин. Не в смысле очередных террористических атак (слава Богу!), но в смысле атмосферы затянувшейся политической неопределенности. В обеих столицах идут процессы, которые должны определить на ближайшие годы судьбу не только данных стран, но и, по сути, всего Евросоюза.

Британия из него выходит (вроде бы) 31 марта 2019 года, но на каких условиях – не ясно до сих пор. Германия, наоборот, откликаясь на инициативы французского президента Эмманюэля Макрона, вроде бы должна в дела Евросоюза войти гораздо плотнее, чем это было до сих пор. Но пока в Берлине не сформировалось новое коалиционное правительство, вопрос о «плотности» этого вхождения остается подвешенным.

Соответственно, пока остаются подвешенными и главные политические фигуры обеих столиц – Тереза Мэй и Ангела Меркель. Первая продолжает защищать ранее добытое премьерство и лидерство в партии тори. Вторая же продолжает претендовать на новый, уже четвертый, срок в позиции канцлера и лидера христианских демократов. Представляется, что задачи личного политического выживания ими обеими будут, скорее всего, успешно решены. Но проблемы, в контексте которых эти задачи возникли, вряд ли уйдут с британского и германского политического горизонта. И не исключено, что к следующему избирательному циклу (2020–2022 гг.) обострятся еще более.

Для Соединенного Королевства ключевой проблемой, конечно, является Брекзит. Согласно нынешнему расписанию, установленному директивами Евросоюза, он должен завершиться 31 декабря 2020 года. Но получится ли у британцев в новогоднюю ночь отметить звоном бокалов с шампанским «выход на свободу», — это всё еще до конца не решенный вопрос. И не потому, что, согласно планам Терезы Мэй, переходный период (transition — в понимании Евросоюза, но implementation – в толковании Мэй) рассчитан на 2 года и формально должен завершиться в конце марта 2021 г. В конце концов – шампанское и в марте будет вполне уместно.

Проблема в том, что чем дальше, тем больше тема Брекзита раскалывает британское общество, британский политический класс в целом и британских консерваторов в особенности. И все эти линии раскола сходятся в одной точке – на Даунинг стрит, 10, в резиденции премьер-министра. Может показаться, что это ситуация как раз чрезвычайно выигрышная для политика, помнящего магическую формулу «Разделяй и властвуй». Ведь действительно, чем больше конфликтов, чем непримиримее позиции конфликтующих сторон – тем больше нужда в тех, кто может выступить в роли примирителя. Однако вопрос именно в том, годится ли для этой роли Тереза Мэй?

Вернувшись из своего китайского турне с максимально почетным для конфуцианской традиции семейным прозвищем «тетушка Мэй», она обнаружила в своей собственной политической семье такой раздрай, который не только ставит под сомнение перспективы тори на майских локальных выборах, но и предельно ослабляет ее переговорные позиции с ЕС. А этот раздрай как раз и вызван в значительной степени той неопределенно-примирительной позицией, которую она пытается занимать в вопросе о Брекзите.
Как известно, и среди избирателей тори, и среди партийцев, и во фракции тори в Палате Общин, и даже в самом кабинете полного единодушия по Брекзиту нет. Начиная с того, что часть консерваторов вообще за то, чтобы Великобритания оставалась в ЕС, и заканчивая разногласиями относительно «жесткого» или «мягкого» Брекзита. В этой атмосфере всеобщего недоверия фигура Терезы Мэй долго воспринималась противостоящими сторонами как не просто компромиссная, но даже как по-своему выгодная.

Как отметил в своей колонке на портале Spectator Джеймс Форсайт (James Forsyth): «Сторонники Британии в ЕС (Remainers) считали, что лучше она, чем заядлый “брекзитёр”, который, скорее всего, сменил бы ее. А сторонники выхода из ЕС (Leavers) думали, что она это дело доведет до конца».

Но, похоже, этот негласный «консенсус» относительно Мэй больше не работает. Обе враждующие фракции всё чаще требуют от нее «последней прямоты», стараясь даже в ультимативной форме перетянуть ее на свою сторону. Как, например, одна из неформальных лидеров группы Remainers в Палате Общин Анна Соубри (Anna Soubry). Вот послушайте: «Моя передняя скамья [то есть первый ряд фракции тори, на котором располагаются члены правительства в Палате Общин] находится в заложниках у 35-ти идеологических брекзитёров, которые не являются тори. Они не из той партии Тори, в которую я вступила 40 лет назад, и пришло время, чтобы Тереза выступила против них и вышвырнула их. Они свергли Мэйджора, они свергли Кэмерона, ни один из которых не выступал против них. Если это случится, я не собираюсь оставаться в партии, захваченной Джейкобом Рис-Моггом, Борисом Джонсоном и им подобными. Они – не настоящие консерваторы. Если Тереза не выступит против них и не отстранится от них, ей грозит реальная опасность потерять не только значительную часть парламентской фракции, но и значительную часть Консервативной партии».

Этот «крик души» далеко не заурядного члена парламентской фракции тори (а в недавнем прошлом – министра в правительстве Кэмерона) возымел двоякие последствия. С одной стороны, Анна Соубри обратилась в полицию с заявлением о том, что в ее адрес последовали анонимные угрозы физической расправы (death threats). Что с точки зрения представлений об идеальной британской демократии (в Democracy Index 2017 Великобритания на 14 месте из 167 стран), выглядит диковато, но вполне допустимо. С другой стороны, Анна Соубри бросила интеллектуальный вызов своей партии, запустив очередную и, по-видимому, нескончаемую дискуссию о том, что такое консерватизм и кто – настоящий консерватор.

Вызов был принят и ответ последовал. На портале Coservativehome.com его ведущий теоретик Пол Гудмэн (Paul Goodman) поместил свою статью под несколько игривым заголовком – «Что такое консерватор? Ответ на открытке шлите Соубри». Однако, на самом деле – всё серьезно. Ведь речь зашла фактически о перспективе чуть ли не идеологической «чистки» в партийных рядах. Что для тори плохо, со всех точек зрения. Особенно в том отношении, что они превращаются в легкую мишень для критиков слева.
Чем не замедлил воспользоваться колумнист The Guardian Рафаэл Бэр (Rafael Behr), издевательски заметивший: «Мэй выглядит как глава Советской республики, формально занимающая высший государственный пост, однако получающая идеологические директивы от высшей партийной власти. Или, что еще более странно, политика тори напоминает революцию по иранской модели, в которой избранный политический лидер подчинен высшему духовному лидеру, роль которого по аналогии исполняет Рис-Могг. При всей приверженности Мэй выходу из ЕС, Брекзит-аятоллы не уверены в том, что она выполнит это в правильном фундаменталистском духе. И решение – за ними».
Понимая всю взрывоопасность затронутой Соубри темы консервативной идентичности, Гудмэн постарался ее максимально «дезактивировать», подчеркнув, что консерватизм в каждой стране – особенный. И, например, «сущность консерватизма в Британии как-то связана с недоверием к утопическим схемам, с приверженностью к нашим институтам, с верой в то, что сами люди лучше, чем государство, понимают, какие решения им нужны».

И уж совсем для всеобщего примирения он завершает свой пост «старейшим определением» того, кто такой настоящий консерватор: «Некто, кто не является настоящим консерватором, является консерватором, с консерватизмом которого кто-то не согласен». Этот образец британского юмора, вполне сопоставимый с черчиллевским определением демократии, предлагает не столько решение задачи, сколько отказ вообще воспринимать ситуацию как задачу.

В самом деле, если каждый может назвать себя консерватором в вышеприведенном смысле, то сам спор о сути консерватизма теряет всякий смысл. Может быть, это и так – с точки зрения удержания внутрипартийного единства, но совсем не так при взгляде на ситуацию извне. То есть со стороны избирателей, которые уже через три месяца пойдут выбирать себе местную власть и которым безусловно хотелось бы понимать, почему они должны проголосовать за тех, кто не может договориться между собой о значении собственного партийного бренда? И не исключено, что результаты именно этого голосования, а не внутрипартийные раздоры из-за Брекзита окажут решающее влияние на политическую судьбу «тетушки Мэй».

Но переместимся из Лондона в Берлин, где немецкие консерваторы под руководством «мамочки Меркель» если еще и не отметили шампанским сделку с социал-демократами, то, во всяком случае, вроде бы имеют повод для торжества. Труднейшие переговоры блока ХДС/ХСС с СДПГ завершились в среду принятием 177-страничного документа, описывающего все условия «большой коалиции» (GroCo), а также распределением министерских портфелей. Социал-демократы, ранее многократно заявлявшие о своем отказе от коалиции с консерваторами, получив санкцию своей партийной конференции, все-таки на эту коалицию пошли. Теперь осталось дождаться результатов общепартийного референдума, на котором проголосуют 463 000 членов СДПГ, и Германия сможет получить устойчивое правительство под облегченный вздох всей Европы.

Если исходить из результатов голосования на партконференции (362 – за GroCo и 279 – против), можно предполагать, что и на референдуме за коалицию проголосует большинство рядовых партийцев. Однако на самом деле всё не так просто. Во-первых, в самой СДПГ есть активное молодежное крыло, которое громко заявило о себе на партконференции и продолжает настаивать на отказе от союза с консерваторами и уходе в оппозицию. Во-вторых, электоральные позиции СДПГ в течение последних двух месяцев, после согласия начать переговоры о создании коалиции с консерваторами серьезно ухудшились. Так, согласно последнему (от 5.02) опросу INSA/YouGov, за СДПГ проголосовали бы всего 17% !

Это дало повод колумнисту портала Newstatesman Джорджу Итону (George Eaton) снабдить свой текст гипералармистским заголовком: «Немецкая социал-демократия, возможно, подписала себе ордер на смерть». Что может показаться сильным преувеличением, но, тем не менее, должно восприниматься всерьез на фоне приводимых Итоном недавних примеров резкого упадка левых партий в Греции, Франции и Нидерландах. Причем, по одной и той же причине – из-за уступок консервативной политике экономии и приватизации.

Но если на левоцентристском политическом фланге Германии еще продолжают взвешивать убытки и прибыли от GroCo, то у правоцентристов вроде бы сальдо подбито с несомненным плюсом. Консерваторы в целом и Ангела Меркель персонально должны быть вполне удовлетворены. Даже уступив социал-демократам два ведущих министерства (финансов и иностранных дел), они рассчитывают продвигать свою повестку. А Ангела Меркель рассчитывает на четвертый канцлерский срок и сохранение лидерства в партии. И если рядовой состав социал-демократов ей это позволит, то уже через месяц ее расчёт сбудется.

И вроде бы всех (ну, хорошо – значительное большинство) эта перспектива должна успокоить, ведь, наконец, наступит желанная стабильность. Но – нет. Уже сейчас раздаются голоса, призывающие задуматься над вопросами: что означает для Германии «эра Меркель» и что будет с германской политикой после нее?

Один такой задумчивый голос дал о себе знать в виде эссе Рене Пфистера (René Pfister), опубликованном в Der Spiegel под заголовком «Почему немецкая политика не может перешагнуть через Меркель». Автор фиксирует парадоксальную ситуацию: с одной стороны, немцы явно устали от двенадцатилетнего канцлерства Меркель; с другой же стороны, те же немцы (как показывают опросы) настолько к ней привыкли, что не хотят перемен. Тем более, что совершенно непонятно, кто бы мог прийти ей на смену.
Но что отличает «эру» или «эпоху» Меркель от таких знаменитых ее предшественников, как Конрад Аденауэр или Гельмут Коль? Ведь оба они отметились действительно эпохальными поступками: первый вернул Германию в западное сообщество, второй ввел страну в зону евро. Пфистер считает, что эра Меркель несет в себе более фундаментальные отличия, главное из которых – в том, что она максимально воплотила в себе лидерские качества.

Она освободила себя от партийной доктрины и превратила саму партию ХДС в машину для завоевания и удержания собственной власти. Та самая идеологическая всеядность, на которую ей пеняют британские коллеги-консерваторы и которую ее немецкие критики называют «меркелизмом», — вот то, что Меркель внесла в немецкую политику. И что, с точки зрения Пфистера, и должно быть преодолено, если Германия все-таки хочет «перешагнуть» через Меркель в другую политическую эру. В которой партийные идентичности перестанут быть разменной монетой в борьбе за персональную власть.

Эссе Пфистера затрагивает и весьма рискованный гендерный аспект темы, и не исключено, что автор в самый разгар движения #metoo будет заподозрен в мизогинии. Само эссе размещено под условной рубрикой «Комплекс “Mutti”», что намекает на вполне респектабельный фрейдистский заход на тему. И в самом деле, автор подмечает «комплекс мамочки» у немецких политиков, которые вроде бы уже совсем «взрослые» и хотят жить по своей воле, но предпочитают оставаться в пубертатном возрасте, чтобы списывать на властную мать все свои неудачи.

Но затем он вступает на опасную территорию, замечая: «Многие мужчины как внутри, так и вне ХДС имеют невротические отношения с Меркель. Даже само прозвище“Матушка”, или “Мамочка” (Mommy), которое начало циркулировать в ХДС с момента, когда она стала канцлером, содержит в себе странную смесь подтрунивания и раболепия. Во многих интервью в ходе своей кампании Мартин Шульц жаловался на то, как трудно мужчине нападать на Меркель. И это чувство идеально соответствует плаксивому тону всей его кампании».

Может, именно поэтому Мартин Шульц предпочел сложить с себя полномочия лидера СДПГ и в роли министра иностранных дел устроиться под «крылышко» Mommy? Предоставив опять-таки женщине – Андрее Налес (Andrea Nahles) – вести СДПГ (и всю Германию) в будущее «после Меркель».