Внешняя политика и консерватизм

Дмитрий Дробницкий

Система международных отношений находится в глубоком кризисе. То же самое можно сказать и о внешнеполитических стратегиях ведущих стран мира.

Россия, США, Евросоюз и Китай не в состоянии осуществлять самое элементарное взаимодействие для решения ни одной серьезной проблемы на планете — даже в тех случаях, когда серьезных разногласий между ними нет и когда сильнейшие державы Земли как будто бы согласны друг с другом.

Одной из таких проблем является нераспространение ядерного оружия. Она выглядит принципиально неразрешимой. Уже зазвучали голоса, призывающие с ней смириться. Эти призывы звучат из уст не маргинальных политиков или лидеров «стран-изгоев», а представителей высшего эшелона мирового внешнеполитического истеблишмента. Так, советник по национальной безопасности в администрации президента Обамы – Сьюзан Райс – в своей колонке в издании The New York Times прямо предлагает согласиться с де-факто ядерным статусом Пхеньяна. Никогда не признавать его легитимность, но и не настаивать на денуклеаризации КНДР.

Конечно, существуют разные точки зрения на возможное расширение ядерного клуба. Возможно, его следовало бы обсудить в соответствующем серьезности темы международном формате. Но чтобы бывший государственный деятель высочайшего ранга (а ныне — уважаемый эксперт по внешней политике и безопасности) шел на поводу у безумного диктатора и оправдывал сложившуюся ситуацию в стиле «теперь уже ничего не поделаешь» и «не такое переживали», является свидетельством глубокого упадка внешнеполитической мысли и отсутствия действенных рецептов преодоления международных вызовов.

Это демонстрирует также растущую безответственность политиков и высокопоставленных экспертов. Если Северной Корее будет позволено владеть самым смертоносным оружием на планете, да еще с определенными привилегиями (необязательность соблюдения ДНЯО), это немедленно вызовет эффект домино — ядерным оружием захотят обладать Сеул, Токио, Эр-Рияд, Претория (второй раз в своей истории), целый ряд режимов Южной Америки. Возобновит свою программу и Иран. И тогда распространение ракетно-ядерных технологий станет неконтролируемым. Появление компактных машинок «судного дня» в руках террористов станет вопросом месяцев.

Разумеется, большая война на Дальнем Востоке — не выход. Но просто удивительно, как весь Совбез ООН, все развитые страны АТР, НАТО, ЕС и т.д. собрались вместе, исполненные решимости, и… отступили, согласившись со своим неизбежным проигрышем.

Борьба с терроризмом ведется примерно так же. Все страны осуждают экстремистские организации, все усиливают меры безопасности, многие бомбят Сирию, Ирак и Афганистан, способствует освобождению городов, ранее находившихся под контролем ИГИЛ*, но окончательной победы, похоже, уже никто не ждет.

Удивительно, но до недавнего времени шел спор о том, кто является бóльшей угрозой для мира и стабильности Ближнего Востока — режим Асада или Аль-Каида*. Сразу несколько кандидатов на пост президента США в 2016 году (все они проиграли, слава Богу) всерьез отстаивали идею введения бесполетных зон в Сирии. «И пусть русские только дернутся!» — говорили известные американские политики. «Пусть американцы попробуют!» — отвечали им из Москвы.

Ситуация на Ближнем Востоке непростая. Ясно, что, помимо существования ИГИЛ*, там есть большое количество других проблем. Постоянная борьба за доминирование как минимум четырех держав — Израиля, Ирана, Саудовской Аравии и Турции — делает его взрывоопасным и отчасти играет на руку террористам. Замирить лидеров региона — задача сложная. Но разве она не под силу самым мощным в военном, геополитическом и экономическом плане державам?

Проблема состоит не в том, что прочный и долгий мир в регионе недостижим. Проблема — в том, что международное сообщество даже не начинало работу по его достижению. Слышны лишь взаимные обвинения и оправдания.

Теория антропогенного изменения климата, несомненно, является одной из самых противоречивых теорий современности. Но и ее сторонники, и ее критики признают серьезность экологических проблем. Некоторые их них локальны, но большинство носят трансграничный характер. Чистые реки, чистые озера и моря, чистый воздух — всё это нужно людям. Между тем, мы чаще слышим чрезвычайно идеологизированные споры об уровнях выброса углекислого газа, чем серьезные международные дискуссии по реальной природоохранной проблематике.

Преодоление голода, борьба с опасными болезнями, освоение человечеством космического пространства — все эти задачи ждут решения, но нам явно недосуг заниматься тем, о чем мечтали футурологи и что сегодня могло бы стать реальностью.

Куда там! Большим успехом в нынешних условиях было бы достижение задачи-минимум — не допустить второй холодной войны или, не приведи Бог, горячей.

С момента падения железного занавеса и до сегодняшнего дня внешняя политика Запада управлялась либеральными кругами. В США эта политика часто называется продуктом двухпартийного консенсуса, но в действительности максимум, на что американские консерваторы были способны в последние четверть века, так это соревноваться в «ястребиности» со своими либеральными оппонентами.

И если в вопросах внутренней политики консерваторы Соединенных Штатах всегда имели свою особую стратегию и программу действий, их видение внешней политики мало чем отличалось от видения либералов.

При этом последние благодаря мощному медийному ресурсу могут позволить себе роскошь довольно широкого маневра. А вот для консерваторов предельная жесткость и даже агрессивность в международных вопросах считается чуть ли ни главным критерием партийной принадлежности.

Не то чтобы либералы в США боролись за мир, нет. Эти времена давным-давно прошли. Просто они могут позволить себе и бомбить, и не бомбить, и поддерживать союзников, и бросать их на произвол судьбы (как случилось, например с президентом Египта Хосни Мубараком), оставаясь при этом на вершине морального авторитета.

Сегодня можно объявить о перезагрузке с Россией, а завтра — «рвать ее экономику в клочья» и усиливать американское присутствие на ее границах. Сегодня можно отзываться о Башаре Асаде как о «вменяемом переговорщике» и «реформаторе», а завтра — объявлять преступником и требовать его отстранения от власти во что бы то ни стало.

Впрочем, такая свобода маневра обеспечивается не только мейнстримными СМИ. Сами консерваторы дают возможность либералам маневрировать практически без помех. Ведь большинство республиканских конгрессменов и политиков практически в любой ситуации все равно окажутся «справа» от оппонентов. Одни скажут «не бомбить», другие — «а почему бы нет?» Одни скажут «бомбить», другие — «бомбить еще сильнее».

Разумеется, среди консерваторов встречаются и «голуби» — как правило, из числа либертарианцев. Их мнение значимо, но они никогда не имели ни единого шанса всерьез повлиять на партийную линию.

Аналогичная проблема существует и в России. Для либерала здесь довольно комфортна позиция полной сдачи всех российских геополитических позиций и насмехательства над любыми национальными интересами. Консерватору очень сложно даже начать говорить о налаживании отношений с западными партнерами. Все внешне- и внутриполитические обстоятельства понуждают его к максимально жесткой позиции. Более того, сама надежда на взаимопонимание с американскими коллегами считается в лучшем случае наивной, а в худшей — предательской.

В результате при любом состоянии российско-американских отношений — от очередной «разрядки» до новой холодной войны — практически все каналы международного общения оказываются в руках либералов. Если при либеральном президенте США между двумя странами наступает «оттепель», взаимодействие активизируется не только на официальном уровне — президентов и дипведомств. Начинаются активные обмены мнениями между парламентами и экспертными средами. Российские либералы получают максимум поддержки от американских коллег и всячески усиливают свое влияние. Консерваторы стоят в стороне от этого «праздника жизни». И многие из них начинают критиковать не столько своих оппонентов, сколько саму идею сближения США и РФ.

Если же дела идут не очень (например, как во второй срок Обамы), то консерваторы почему-то критикуют госдеп и МИД не за дипломатические провалы, а за то, что слишком долго продолжалась эта обманчивая «весна» в отношениях. При этом, либеральные среды обеих стран продолжают взаимодействие, даже если внешнеполитические ведомства едва поддерживают контакты друг с другом.

Но если намечается улучшение отношений при президенте-консерваторе (и это отчетливо видно на примере событий 2017 года), то, как выясняется, могут оказаться перерезанными и официальные линии связи.

Поскольку Россия «покусилась на американскую демократию», то она, ее президент, ее посол, ее парламентарии становятся «токсичными». С ними нельзя вести дел. Так утверждают либералы, и — удивительное дело! — консерваторы не только покорно соглашаются, но еще и стараются перещеголять оппонентов в жесткости противодействия «хакерской атаке на выборы».

Президента Трампа же в обеих странах пытаются представить как «токсичного» лидера из-за его «расизма», «мизогинии» и — это уже изобретение последних дней — «нестабильности» и даже «невменяемости».

Каким образом два «токсичных» лидера могут решить хоть одну международную проблему? Даже в случае достижения полного согласия по какому-либо вопросу оно уже через месяц может не стоить и ломаного гроша, поскольку договаривались «не те люди».

Подчеркну, дело не в том, что коллективный сенатор Шумер хочет холодной (а, быть может, и горячей войны) больше, чем коллективный сенатор Маккейн. Или что коллективный Каспаров понимает Америку лучше, чем коллективный Дугин. Дело в сохранении монополии на межгосударственные связи, которые приносят, в числе прочего, огромные внутриполитические дивиденды либералам обеих стран.

В этих условиях взаимодействие консервативных сред России и США могло бы снять множество проблем. Наладить такое взаимодействие будет непростым делом, но за него необходимо браться, если сторонники консерватизма хотят сохранить свою идеологию, свое влияние и свои позиции хотя бы еще несколько десятков лет, не говоря уже о политической победе.

Но для того, чтобы найти взаимопонимание, необходимо прежде всего понять, что такое консерватизм во внешней политике и может ли он служить делу мира и процветания.

В США существует термин — «внешнеполитический консерватизм», появившийся на свет в 1970–1980-е гг. Тогда он обозначал довольно простую концепцию — жесткое противодействие мировой социалистической системе, коммунистической идеологии и влиянию СССР в различных регионах земного шара.

Эта доктрина противопоставлялась идеям левых о борьбе за мир, независимо от того, кто какой страной правит, а также реализму Никсона-Киссинджера и пришедшей вместе с реализмом «разрядке». Одним из главных авторов этой доктрины стал известный американский политический философ Уильям Бакли.

Внешнеполитический консерватизм очень пригодился 40-му президенту Соединенных Штатов Рональду Рейгану, для которого «разрядка» была лишь помехой в бескомпромиссной борьбе с атеистическим коммунистическим режимом в Москве. Однако как только начались серьезные переговоры о ядерном разоружении, а свобода вероисповедания в Советском Союзе превратилась из номинальной в реальную, Рейган отказался от своих слов об «империи зла» и с самыми теплыми чувствами отправился в Москву.

Тогда, в 1988 году, Уильям Бакли неистово критиковал главу государства за его «мягкость» и требовал во что бы то ни стало «добить гадину». Бакли и его последователи упустили исторический шанс. На их стороне был, пожалуй, самый успешный консервативный президент США XX века, Рейган. Вместо того, чтобы сделать его наследием доктрину мира и консервативного единства (как он этого хотел), они механически перенесли свои внешнеполитические построения с СССР на Россию, перейдя от антикоммунизма к русофобии.

Так называемый внешнеполитический консерватизм, устаревший еще в конце 1980-х, продолжал определять мышление американских правых на протяжении всех последних десятилетий, только место красной угрозы заняла угроза русская. Если раньше Москва по всему миру распространяла коммунистическую идеологию, то теперь, якобы, — идеологию популизма и национализма.

Поскольку об этом сегодня практически в одних и тех же словах пишут и National Review (основанный Бакли), и The New York Times, то никакого отличия внешнеполитического консерватизма от внешнеполитического либерализма не наблюдается. И уж, конечно, эта доктрина не может стать основой для взаимодействия и взаимопонимания консерваторов двух стран.

Аналог американского внешнеполитического консерватизма есть и в России. Он основан на представлении о «неизменности агрессивной внешней политики США». Анализу этого явления следовало бы посвятить отдельную большую статью. В нем причудливо сплелись и ностальгия по СССР, и большая травма 1990-х, и упорное нежелание анализировать досоветскую эпоху, и какой-то особый русский футур-пессимизм. Так или иначе, но отечественный внешнеполитический консерватизм никак не может послужить делу вывода международных отношений из кризиса.

На первый взгляд, достойным консервативным подходом к внешней политики может являться реализм, пусть не в классическом изложении Генри Киссинджера, а в некой новой его интерпретации.

«Реализмов» в последнее время появилось немало. Достаточно упомянуть «цивилизационный реализм», концепцию которого предложил Борис Межуев, и «принципиальный реализм», о котором недавно рассказал американской публике президент Трамп. Проблема, однако, состоит в том, что ни один из них не предлагает никаких путей сближения консерваторов двух стран и не ведет к взаимопониманию между ними. В лучшем случае — тихий, уважительный развод.

В сентябрьско-октябрьском номере издания The National Interest, практически целиком посвященном российско-американским отношениям, есть много хороших статей с глубоким и непредвзятым анализом нынешнего положения дел. По этому номеру можно изучать современный реализм в США. Но «реалистичные» прогнозы авторов сводятся к тому, что наши страны, дай Бог, будут взаимодействовать по весьма ограниченному кругу вопросов и держаться подальше друг от друга во всех остальных.

Может быть, это и «реалистично», но только в качестве самой первой основы для взаимопонимания. «Реализм» как принятие неких «реалий», с которыми консерватор ничего поделать не может, — это заведомое признание поражения и отсутствие надежды на более безопасный, нравственный и справедливый миропорядок.

Либерализм имеет весьма обширную и широко рекламируемую в мировом масштабе повестку — глобализация, защита меньшинств, противодействие изменению климата, повсеместное распространение «универсальных» ценностей (последнее — не без помощи неоконсерватизма), стирание культурных границ и устранение «чуждых» традиций и т.д. При этом достаточно досконально разработан единый культурный код и единый язык либералов. Они точно знают, каким хотят видеть будущее, — независимо от того, достижим их «идеал» или нет.

Консервативная картина будущего и консервативный подход к внешней политике вообще не сформулированы. В худшем случае — это игра военными мускулами, в лучшем — «реалистичный» развод по национально-цивилизационным квартирам, где единая либерально-глобалистская элита и добьет консервативные центры сопротивления по очереди.

Возможно, в этом и состоит историческая судьба консерватизма.

Но если кто-то не согласен принять такую судьбу, ему придется включаться в работу по созданию если не единого консервативного фронта, то хотя бы большой международной консервативной сети, которая будет удерживать человечество от окончательного вхождения в «дивный новый мир», причем, возможно, после большой войны.

Консерваторы потеряли четверть века. Так что, на вопрос, когда необходимо начинать самое активное международное взаимодействие с потенциальными союзниками, ответ прост — вчера.

* Террористическая группировка, деятельность которой на территории России запрещена решением Верховного суда РФ.