Сегодня пенсионный рубль стоит гораздо больше, чем двадцать лет назад

Егор Холмогоров

«В ближайшие тридцать лет, согласно официальным прогнозам, правительства большинства развитых стран будут вынуждены тратить ежегодно от 9 до 16 процентов ВВП на обеспечение старости своих граждан. Это приведет к повсеместному увеличению налогообложения от 25 до немыслимых 40 процентов с каждой заработной платы – причем даже в странах, где общий уровень налогообложения зачастую и без того превышает 40 процентов!» — цитирует бывшего министра торговли США Пита Петерсона знаменитый американский консервативный публицист Патрик Бьюкенен в своей книге «Смерть Запада» и продолжает уже от себя:

«Наступит финансовый эквивалент ядерной зимы. Если Европа желает сохранить свою сеть социального обеспечения, у нас есть три варианта: найти триллионы долларов за счет новых налогов; заставить женщин рожать вдвое и даже втрое больше детей; каждый год принимать миллионы эмигрантов из других стран. Старый Свет стоит перед суровым выбором».

Россия если чем-то здесь и отличается от Старого Света, то лишь в худшую сторону. Трагические события ХХ века создали у нас гигантскую демографическую волну, чередование многочисленных (с тенденцией к сжатию) и малочисленных (без всякой тенденции к расширению) поколений. Усвоение гедонистического отношения к семье и деторождению, распад семей, откладывание деторождений на поздний срок не оставляют нам почти никаких надежд быстро выбраться из демографической ямы.

При этом бóльшую часть прошедшего под красным флагом столетия наша страна, хотя и находилась в числе наиболее развитых стран мира по основным экономическим показателям, имела весьма специфическую систему накопления и перераспределения богатств, которую можно назвать «конфискационно-социальным государством».

Советская власть очень охотно отнимала — хлеб, потом землю у крестьян и помещиков, заводы у буржуев, церковные ценности у верующих, доходные дома и квартиры у горожан, зарплату у рабочих (вспомним конфискационные послевоенные займы), право трудиться свободно у зеков и спецпоселенцев. И направляло отнятое  на «большие проекты»… За часть из этих проектов и сегодня не стыдно, хотя возникает вопрос: нельзя ли было достичь того же самого эффекта с меньшей степенью затраты человеческого капитала; другие представляются разбросом и растратой ресурсов страны на формы деятельности, актуальные только в рамках идеологизированной коммунистической системы: экспорт революции, «подъем» уровня жизни в советских республиках за счет русского центра и т. д.

А вот отдавать советская власть не очень любила. Будучи в теории социалистическим государством, СССР долгое время сохранял платное образование не только в вузах, но и на высшей ступени средней школы. Пенсии долгое время назначались в основном таким своеобразным категориям стариков, как «участники террористического акта по убийству Александра II» и всевозможные совпартслужащие (кстати, для широких кругов чиновников, военных и членов их семей пенсии и немаленькие существовали и при царизме). Сталинская модель социализма базировалась на беспощадном угнетении и бесправии русской деревни, жители которой долгое время даже после урбанизации оставались большинством населения страны. Полноценная пенсионная система «для всех» появилась в советской деревне только… в 1971 году, на третьем году после построения «развитого социализма» и за 9 лет до обещанного коммунизма.

Практически никаких социальных преимуществ трудящимся сталинский социализм не давал, а его небольшие плюсы излиха компенсировались тягостными минусами — не только искусственной бедностью, голодовками и террором, но и, к примеру, высокими налогами и помянутыми уже принудительными займами.

Полноценным социальным государством СССР начал становиться одновременно (и даже с некоторым опозданием) с западными странами, принявшими в 1950-1960-е годы кейнсианскую модель экономики: высокие налоги, высокие социальные выплаты, перераспределение большей части национального дохода через зарплаты, а не ренты, стимулирование платежеспособного спроса, скрытая стимуляция накоплений в форме жилищ, а не капитала, на который получается рента.

СССР двигался по тому же пути, что и «великое общество» Америки и «справедливое общество» Европы, — только с запозданием. Конец 1950-х: повсюду в Европе уже установлены высокие налоги, национализированы ряд крупнейших концернов, платятся стабильно высокие зарплаты; Маленков выдает колхозникам паспорта, а Хрущев на фоне голодных бунтов в Новочеркасске начинает массовое строительство жилья. То, на что средний европеец вынужден был копить годами, через ипотеку или в банке на счете, средний советский человек получал бесплатно, правда не в собственность. Тем не менее, накопление происходило. Конец 1960-х: в США разворачивается параллельно с вьетнамской войной программа «великого общества», включающая беспрецедентную поддержку бедных и накачивание среднего класса за счет обложения богатых; в СССР Брежнев наконец дает пенсии колхозникам, и советская власть впервые в своей истории обращает внимание на развитие Нечерноземья (которое, впрочем, почти уничтожила перед этим кампания по ликвидации неперспективных деревень).

Полноценный социализм (не в марксистско-ленинском смысле, а в том, что называлось на Западе welfare state) был построен лишь к началу 1980-х. Он базировался не на прогрессивном обложении, а на всеобщей конфискации со всеобщим же уравнительным перераспределением, которое из-за общего низкого уровня казалось современникам отнюдь не уравнительным (в перестройку критики советского режима сполна воспользовались темой привилегий номенклатуры). Он сочетался с искусственной бедностью, постоянным дефицитом внутренней торговли, однако успокаивал тем, что государство обещало долгосрочную стабильность и возможность «бесплатно» получить то, на что в рыночных обществах требовались бы крупные накопления (впрочем, для не желавших ждать были и эрзацы индивидуального накопления — жилищные кооперативы и т. д.). Мало того, СССР кажется единственной из развитых стран, которая своевременно позаботилась о купировании угрожающего демографического коллапса: законы начала 1980-х чрезвычайно стимулировали материнство и обеспечили последнее в нашей истории по-настоящему большое поколение.

Позднесоветские люди уже на полном серьезе занимались тем, что на выпускном вечере высчитывали будущую пенсию своих детей. Грустная правда  состояла в том, что советская экономика структурно уже не справлялась с одновременным поддержанием такого социального государства, проекцией мощи сверхдержавы, дальнейшим научно-техническим развитием и поддержанием хотя бы некоторой степени экономической автаркии (импорт превратился у позднесоветских людей в идола). Добавим к этому структурный этно-демографический кризис: СССР становился всё менее русской, всё менее европейской страной, которую буквально захлестывал демографический рост Средней Азии, дававшей гораздо более низкопроизводительный труд, но предполагавшей всё более высокую социальную нагрузку.

Разумеется, это непростое уравнение возможно было решить, — урезав идеологически-сверхдержавные притязания до национальных интересов, увеличивая экономическое и политическое неравноправие между республиками в пользу русского центра, начав аккуратную трансформацию экономики. Только всё это «аккуратно» было совсем не про атмосферу эпохи и состояние умов что партийной элиты, что научно-технической интеллигенции, что обывателя перед телевизором.

Вместо аккуратности постсоветская трансформация пошла по пути тотального социального дефолта. Капитуляция в Холодной войне. Роспуск СССР по советским административным границам с последующими кровоточащими национально-территориальными проблемами и фактическим геноцидом русских во многих республиках. Скоростная деиндустриализация, сопровождавшаяся разграбом, деликатно названным «приватизацией». Полное сгорание всех накоплений в огне инфляции, конфискаций и дефолтов 1990–1998 гг. И всё это под сектантские заклинания о благодетельной «игре рыночных сил», которые после переходного периода обязательно всех обогатят, и о непременном «просачивании богатств» от богачей к беднякам.

Справедливости ради, эти сектантские мантры не были чисто российским явлением. В то же время тот же путь проделывали США при Рейгане и особенно Британия при Тэтчер. 1980-е годы были для британцев таким же шоком, как для нас 1990-е. Но в этих странах  болезненные антисоциальные реформы и рыночный фундаментализм сочетались с подъемом национального сознания и державных притязаний, в России же мы наблюдали одновременный крах всего (державного величия, национального достоинства), похищение исторических территорий, коллапс промышленности и сельского хозяйства, исчезновение накоплений и веры в будущее. Нация превратилась в общество анонимных жертв ограбления.

Был ли постсоветский выход из социализма — лучшим? Нет, он был практически худшим из возможных. Другое дело, что, когда некоторые противопоставляют постсоветской модели «китайский путь», то они просто не знают, о чем говорят. Китай действительно добился огромного роста ВВП и развития индустрии, перешел от низкоуровневого казарменного социализма к высокоуровневой индустриальной и постиндустриальной экономике. Но, будучи социалистическим в смысле диктатуры коммунистической партии государством, Китай не был и не является государством социальным. Никаких пенсий ни для кого, кроме госслужащих, там не существует.

В социальном смысле страна поделена на 100 миллионов богатых и сверхбогатых и полтора миллиарда бедных и нищих. Люди, завороженные уровнем жизни Шанхая, обычно не заглядывают в сычуаньские деревни. Когда полгода назад я слышал обещания одного левого кандидата в президенты «за два года сделать так, как в Китае», я подумал, что, пожалуй, этот дядя с усами может и справиться: снизить ВВП на душу населения с 10 тыс. долларов по номиналу и 27 тыс. по паритету покупательной способности до 8 тыс. по номиналу и 15 тыс по покупательной способности и впрямь не так уж сложно. Нищать не богатеть. Если бы наша страна пошла «по китайскому пути», то начать пришлось бы именно с отказа от пенсионной системы и большинства остальных атрибутов социального государства.

В нашем же случае единственным островком стабильности среди всеобщего краха стали формальные социальные обязательства. Сохранилась позднесоветская система тотального пенсионного обеспечения, она даже улучшилась за счет выравнивания города и деревни; сохранились до какого-то момента, по крайней мере в имитационном виде, бесплатное образование и здравоохранение.  Долгое время удерживались низкие тарифы ЖКХ. Долго длилась практически стопроцентная толерантность налоговых органов к доходам физлиц.

Фасад социального государства поддерживался тем легче, что был почти формальным: большую часть расходов съедала инфляция. Маленькие пенсии, маленькие зарплаты в госсекторе и тех же социальных службах. Возможность нивелировать все выплаты ЖКХ, просто прождав несколько лет, а потом заплатив сильно обесценившимися деньгами.

По сути, фасадная социальность государства была тем седативным средством, которое позволило рыночникам провести реформы 90-х, приватизировать и закрывать заводы, отпускать в свободное плавание целые отрасли и… всё-таки остаться при собственной голове и не разорванными на части.

Вторым таким седативным средством стала бесплатная приватизация недвижимости. За десятилетия принудительного конфискационного социализма с людьми расплатились тем, что со временем стало стоить действительно дорого и что являлось базовым условием для существования в стране, где половину года без центрального отопления жизнь невозможна.

То положение, в котором мы оказались сегодня, связано с тем, что формальные обязательства государства становились всё более реальными по мере государственной нормализации, формирования более-менее стабильных правил игры и благодаря подавлению инфляции.

Сегодня пенсионный рубль стоит гораздо больше, чем двадцать лет назад, и это несмотря на флуктуации цен на нефть и курса доллара. Сегодняшние деньги — это деньги. А значит, сохранять с милой улыбкой прежние социальные обязательства, рассчитывая разобраться с пенсионерами по принципу «ишака и падишаха», попросту невозможно. Конечно, тысяча рублей — это, сегодня, совсем не те деньги, что в 2008 году, но, тем не менее, это деньги — и через 10 лет они останутся деньгами.

Пенсионный кризис, характерный для всех развитых стран, в числе каковых, нравится нам это или нет, мы в структурном и демографическом смысле пребываем, является для нас объективной реальностью.  Наша демографическая пирамида действительно стоит на вершине и, если не перераспределить нагрузку, она и в самом деле рухнет.

Страна столкнулась с одновременным старением населения, внешнеэкономическим давлением, неизбежностью поддерживать очень высокий уровень обороноспособности и необходимостью совершить тот самый научно-технический, инфраструктурный и индустриальный рывок, без которого ни о каких пенсиях в долгосрочной перспективе вообще говорить не придется. За всё приходится платить, причем платить одновременно.

В среднесрочной перспективе мы не можем решить задачу за счет резкого увеличения и омоложения количества трудовых ресурсов. Даже если с завтрашнего дня каждая девушка начнет с 18 до 36 рожать по ребенку каждые три года, ближайшие 40 лет такой демографический рывок будет дополнительным экономическим бременем, большинство нынешних пенсионеров его позитивного эффекта не почувствуют.

Миграционные потоки и так уже доводят многих до белого каления; если он будет еще большим, то страну взорвут либо межнациональные конфликты и протесты, либо какой-нибудь Халифат. Нам нужна не меньшая, а значительно бóльшая миграционная закрытость.

Переконфигурировав демографическую пирамиду, мы добьемся только долгосрочного результата, но не краткосрочного. И именно поэтому за такую переконфигурацию нужно браться здесь и сейчас: задача демографической стимуляции, особенно в депрессивных регионах центральной и северо-западной России, для нас объективно важнее роста размеров пенсий.

Жертвовать экономическим ростом, отказавшись от долгосрочных инвестиций? Это значит только лишить пенсий следующие поколения стариков, которым сейчас 20–30 лет. К их времени, если идти по этому пути, наша экономика превратится в голубого карлика.

Увеличить налоговую нагрузку, содержать стариков «на круг» всем? Пожалуй, это самое разумное из альтернативных предложений. Прогрессивное налогообложение позволило бы компенсировать часть дефицита пенсионного фонда. Но только если коснется среднего класса (тем самым подрубая его собственные личные накопления). Если же дело ограничится налогом на богатых и сверхбогатых, то мы столкнемся прежде всего с массовым уклонением от налогов и выводом капиталов: налоговый доход, тяжелым прессом ложась на экономику (даже уже двухпроцентное повышение НДС ставит под сомнение перспективы нашего экономического роста), будет всё равно гораздо меньше требуемого расхода.

Фактически главная претензия критиков реформы — то, что, по их мнению, повышение пенсионного возраста является скрытой формой геронтоцида: организм работающих между 55/60 и 63/65 пенсионеров будет изнашиваться, и они будут раньше умирать, тем самым снижая количество потенциальных получателей выплат. В ход пускается статистика средней продолжительности жизни по российским регионам, который в иных случаях значительно ниже предполагаемого нового пенсионного возраста (разницу между средним и максимальным возрастом многие из постящих в соцсетях эти таблички явно не знают).

В России недопустимо высокий уровень ранней смертности мужчин. Но подавляющая часть этой смертности приходится на нынешний предпенсионный возраст. Пресловутый средний «возраст дожития» у мужчин, достигших 60-ти, — 16 лет, то есть даже если он замрет на месте (а не будет расти, что более вероятно), большинство мужчин, получивших бы пенсию в 60, получат ее и в 65 и доживут с нею до 76, так что упрек правительству в заговоре с целью геронтоцида, мягко говоря, не обоснован. И это если не говорить о возможной психологической корректировке продолжительности жизни, когда желание «дожить до пенсии назло им всем» будет стимулировать людей проявлять бóльшую живучесть и заботу о собственном здоровье.

Содержательную критику в адрес проекта пенсионной реформы можно разделить на три потока. Первый — это административно-управленческие сомнения в экономической обоснованности и непременной необходимости этого проекта. Второй,  — это указание на вопиющую социальную несправедливость данной реформы. Наконец, третий — это указание на ее негативные социально-психологические последствия.

В экономическом аспекте проблему пенсий может решить только массированный экономический рост, то, что мы станем гораздо более богатым государством с высокоразвитой успешной экономикой. Это предполагает развитие производительных сил общества — и научно-технический рывок, и реиндустриализацию, и массовую роботизацию (последнее, конечно, противоречит перспективам выброса на рынок труда миллионов пожилых рабочих рук). Но всё это в краткосрочной перспективе требует вложений, а не дает отдачу, то есть пенсионную проблему никак не решает.

Говорить об объективной социальной несправедливости данной реформы в целом, конечно, нельзя. Нынешняя конфигурация пенсионной системы возникла, как я уже сказал в начале, в рамках конфискационного социализма. У всех граждан изымалась подавляющая часть их легального дохода (а нелегальный жестоко преследовался). Это делалось и в форме искусственного занижения большинства доходов, и в форме поддержания товарного дефицита, и в форме прямых налоговых и займовых изъятий. Пенсии и бесплатные услуги от здравоохранения до предоставления государством квартир были формой возврата изъятого. И то, напомню, по отношению к значительной части населения, колхозникам, по сути осуществлялась пенсионная дискриминация. В таких условиях еще и не платить аккуратно достаточно ранних пенсий было бы чересчур даже для советского строя. А повышение пенсионного возраста для людей, которые проработали всю жизнь в рамках этой системы, где-нибудь в 1998 году, было бы верхом цинизма.

Нынешние предпенсионеры, не говоря уж о последующих поколениях, проработали почти всю жизнь в рамках другой экономической модели, которая позволяла приобретать частную собственность, делать накопления (причем с 1998 года они, в целом, не обнулялись), позволяла совершать выбор — отложить ли «на черный день» или потратить на дорогие машины и рестораны. Разумеется, такая возможность была отнюдь не у всех, но у довольно значительной части населения. Пенсия ни в страховой, ни в покойной накопительной ее части не является единственным активом, скопленным за жизнь, а дополнительные годы работы, если эту работу, конечно, удастся найти, будут не почти бесплатной пахотой на государство, а продолжением работы на себя.

В этом смысле, для значительной части нынешнего предпенсионного поколения  повышение пенсионного возраста ввиду невозможности для российской экономики как-то иначе решить пенсионную проблему вопиющей социальной несправедливостью не является. Для поколения, начиная с 1974 года рождения, работавшего в условиях свободной экономики и никак иначе,  вовсе никакой социальной несправедливости тут нет.

Хотя это не снимает с государства ответственность за экономическую политику, которая лишила значительную часть этих людей достойного заработка на длительное время, особенно в 90-е. Более-менее полно мы перестали быть «потерпевшими кораблекрушение» лишь с середины нулевых, когда эффект «путинской стабильности» заработал в полной мере.

Самым главным препятствием для изменения ситуации с пенсиями в нашей стране является именно социально-антропологическая ситуация. Пока в массовом сознании жизнь на пенсию в нашей стране не перестанет восприниматься как мука и маета, а пенсия станет итогом трудов и накопления, а не компенсацией «за то, что жил в России», любые разговоры о пенсионной реформе будут неизбежно сопровождаться вспышками достаточно массовой и иррациональной социальной агрессии. Это будет тот ресурс гнева и обиды, который подорвет любую политическую стабильность, без которой наше долгосрочное экономическое и политическое развитие невозможно.

В долгосрочном смысле все околопенсионные проблемы не решаемы без решения главной: как не только облегчить пенсионное бремя на общество, но и как вернуть на основание стоящую сейчас на вершине демографическую пирамиду. Как добиться того, чтобы основные национальности нашей Родины начали воспроизводить себя и восстанавливать численность. Как сделать так, чтобы гедонистические мотивации не уничтожали на корню желание  рожать и воспитывать собственных детей.

Из-за особенностей советского эксперимента и создаваемой им искусственной бедности большинство наших пенсионеров никогда не успевало дойти до порога осознания главной «выгоды» пенсий — возможности вести независимое, не связанное с детьми, социально-идиотическое и гедонистическое существование: жить для себя, работать на государственную пенсионную систему, на старости наслаждаться одиночеством, умереть в уютном хосписе в окружении игрушек и клоунов. Однако подспудной причиной протестов представителей среднего поколения, проработавших за достаточно приличные зарплаты и сделавших приличные отчисления в пенсионный фонд, было как раз  ощущение ими угрозы, что  у них пытаются отнять такой среднеевропейский гедонистический финал.