Пять важных уроков несостоявшейся «персидской весны». Часть первая

Дмитрий Дробницкий

«Восток — дело тонкое»
(реплика тов. Верещагина из к/ф «Белое солнце пустыни»)

Конец декабря и начало января в Исламской республике Иран выдались горячими и тревожными. Сразу в нескольких городах вспыхнули протесты, проходившие сначала в форме относительно мирных уличных шествий, но быстро переросшие в столкновения с органами правопорядка.

Поначалу размах уличных беспорядков оценить было очень сложно. Государственные иранские телеканалы вообще не давали «картинки», а те кадры, что попали во всемирную паутину с камер мобильных телефонов самих протестующих, не давали ясного представления о «размере бедствия».

Затем власти блокировали на территории страны все социальные сети (прежде всего пользующийся большой популярностью мессенджер российского происхождения Telegram), и СМИ сели на «голодный паек».

Впрочем, вскоре официальные лица стали выступать с заявлениями. Помимо осуждения «внешних врагов Исламской Республики», которые, по мнению руководства ИРИ, и организовали протесты, прозвучали первые цифры и географические названия. В первые же дни в Тегеране, Мешхеде и Ширазе было задержано несколько сотен человек. Число жертв исчислялось десятками.

Стало понятно, что масштаб разворачивающихся на улицах иранских городов событий, по меньшей мере, сопоставим с событиями 2009 года, которые мировые медиа окрестили «зеленой революцией». Новую волну протестов западные журналисты поспешили назвать «персидской весной».

Поначалу правительство, Совет национальной безопасности и Корпус стражей исламской революции (КСИР) назвали число17 000 — столько, по их мнению, иранцев приняли участие в протестах. Затем оно выросло до 30 000, а потом — до 42 000. Последнее озвучил министр внутренних дел ИРИ Абдолреза Рахмани Фазли.

Иранский парламентарий Махмуд Садеги 8 января назвал примерное число задержанных — 3700 человек, то есть примерно столько же, сколько в ходе «зеленой революции». Даже если полиции, КСИР и ополчению «Басидж» каким-то образом удалось скрутить 5% протестующих (обычно процент задержанных не превышает 1% как в развитых странах, так и в странах Третьего мира), то на улицы иранских городов вышло никак не меньше 75 000 человек.

Всё закончилось так же быстро, как и началось. 3 января в главных очагах беспорядков появились подразделения КСИР. В тот же день командующий Корпусом Мохаммад Али Джаафари заявил о «завершении смуты 2017 года».

4–5 января западные СМИ через свои источники в ИРИ подтвердили, что «персидская весна» закончилась. Уже 6 января власти начали освобождение задержанных, пообещав отпустить всех, кто непосредственно не участвовал в «планировании подрывной деятельности».

В западных СМИ много говорили о недовольстве народа Ирана «режимом аятолл», указывая на политические лозунги протестующих. Якобы из толп доносились слова «Долой диктатора!» и «Смерть Хаменеи!» Наши медиа упоминали в основном экономические сложности, послужившие толчком к «персидской весне». Мол, цены на яйца и молоко выросли сразу в 2–4 раза, что и вызвало гнев иранцев. Также российские эксперты охотно повторяли за властями ИРИ версию об иностранном вмешательстве.

Но как получилось, что цены на продукты питания вдруг «прибавили» 100–200%? Кто и как повлиял на протестную активность в иранских городах? И действительно ли граждане Исламской Республики не хотят более терпеть «ярмо аятолл»? Наконец, какие последствия будут у «персидской весны» — помимо того, что рухнули надежды всех тех, кто надеялся на падение исламского режима?

Что ж, давайте попробуем разобраться. Несмотря на то, что полной информации по беспорядкам не только 2017–2018 гг., но и 2009 года в открытых источниках нет и в обозримом будущем не будет (подозреваю, что и в КСИР не знают всего), кое-какие факты заслуживают самого пристального внимания.

Это экономика, бестолочи! ©

Говоря о материальных сложностях, с которыми столкнулись иранцы, большинство западных аналитиков говорят о «коррумпированном характере» экономики Ирана, ее отсталости, а также о том, что финансовые средства, которые были разблокированы в результате ядерной сделки Тегерана с шестеркой международных посредников, власти ИРИ потратили на внешнюю экспансию, поддержку Башара Асада и «международных террористов».

Мол, граждане Ирана, поддержавшие на президентских выборах 2013 года кандидата-реформатора Хасана Роухани, олицетворявшего «сближение с Западом», ожидали, что размороженные американскими и европейскими банками резервы, а также доходы от продажи нефти и газа пойдут на улучшение жизни народа, но «коварные аятоллы» направили все эти деньги на усиление своего влияния в Ираке, Сирии и Йемене, а также на финансирование шиитских военизированных организаций вроде Хезболлы.

«Источники» европейских и американских СМИ в Исламской Республике «очень своевременно» сообщили о том, что демонстранты якобы требуют тратить деньги не на Асада, а на иранцев.

2 января в издании Foreign Policy появилась статья бывшего американского спецпосланника на Ближнем Востоке Дэнниса Росса с говорящим названием «Иранцев дьявольски бесит внешняя политика их страны». Мнение Росса полностью укладывается в логику либерального мейнстрима — граждане любой «неправильной» страны рано или поздно потребуют от своих правителей прекратить тратить ресурсы на «подрывную деятельность» за рубежом, таким образом подписывая смертный приговор «антинародному режиму». А если еще санкциями поддавить…

На самом деле, политическая психология массового избирателя устроена не так примитивно. Экономика — и того сложнее. Экономические проблемы Ирана — это не выдумка пропагандистов, но они никуда не денутся, если Тегеран вдруг прекратит все свои усилия по завоеванию геополитического лидерства в регионе.

Исламская Республика обладает самой большой экономикой на Ближнем Востоке, во всяком случае, по паритету покупательной способности (ППС). По номинальному размеру ВВП она находится на 27-м месте в мире и на 18-м — по ППС. Потенциал развития также очень велик, в связи с чем Goldman Sachs причислил Иран к группе Next Eleven (группе одиннадцати стран, которые, наряду со странами БРИКС, могут стать в XXI веке крупнейшими экономиками мира).

В Иране накоплены значительные золотовалютные резервы. В области прикладной науки и наукоемких производств Иран обладает одним из самых высоких показателей роста. Растет и телекоммуникационная отрасль.

С самого окончания ирано-иракской войны власти страны проводили последовательную политику приватизации, поддержки местного производителя и малого бизнеса. В Иране принимаются пятилетние планы развития, но это не советские планы на пятилетку, а программы, как любят говорить на Западе, структурных экономических реформ.

От шахского режима «страшным аятоллам» досталась страна с непомерно раздутым государственным сектором и практически не функционирующей налоговой системой. При новой власти Иран стал экономикой смешанного типа, которая неуклонно двигается к рыночной (с элементами протекционизма), несмотря на тотальные санкции, действовавшие до 2015 года и полностью не отмененные до сих пор.

Согласно 44-й статье конституции, все крупные индустриальные предприятия должны принадлежать государству. Но строгость этого закона всегда компенсировалась необязательностью его полного исполнения. А в 2004 году была принята поправка к данной статье, которая позволяет приватизировать до 80% всех госпредприятий Ирана.

В 2010 году был принят новый пятилетний план, важной составной частью которого стала масштабная реформа государственных субсидий. Субсидии с самой революции 1979 года являлись одной из главных социальных гарантий населению и одновременно главным тормозом экономического развития. Субсидируются очень многие товары, но самое тяжкое бремя для бюджета и предприятий частного сектора — это субсидии на топливо, электроэнергию и продукты питания. Объем ежегодных субсидий составляет около 100 млрд. долларов (только топливные субсидии — 45 млрд.).

Проблема состоит в том, что Иран находится на одном из последних мест в мире по энергоэффективности. И дешевизна топлива и электричества никак не стимулирует граждан и предприятия к снижению энергозатрат. Вкупе с отсутствием доступа к современным технологиям энергосбережения и электрораспределения это делает индустриальные отрасли страны крайне неконкурентоспособными.

Обладая огромными запасами нефти и довольно развитым сельским хозяйством, Иран импортирует бóльшую часть потребляемого в стране бензина и продуктов питания. Нефть, мясо, овощи и другие сельхозкультуры куда выгоднее экспортировать, чтобы потом завозить в страну продукцию нефтепереработки и пищевой промышленности. Санкции и нестабильность национальной валюты усугубляют ситуацию. Цены на субсидируемые товары могут колебаться в очень широких пределах, и эти колебания приходится компенсировать из бюджета, то есть из кармана налогоплательщика. В том числе налогоплательщика корпоративного, у которого не остается денег на модернизацию производства и инвестиций в ту же энергоэффективность.

Субсидии долгое время рассматривались как фактор стабильности, но уже в 2000-х стало понятно, что, если их не заменить на более совершенную систему социальной защиты, страна может остаться без современной энергетики, пищевой, химической и многих других индустрий.

Выполнение пятилетнего плана 2010 года идет с большими трудностями и задержками. К рыночным ценам на продовольствие, топливо и электроэнергию предполагалось перейти еще в 2015-м, но этот переход пришлось разделить на три этапа и растянуть до 2020 года. В немалой степени сложности обусловлены сопротивлением целого класса хозяйствующих субъектов, о котором мы поговорим чуть ниже.

Так вот, на вторую половину 2017 года и пришелся очередной этап отмены субсидий на продовольствие и топливо. Именно поэтому и подорожали многие продукты питания. Помните, как бунтовали греки в 2010 году после введения правительством навязанных Евросоюзом мер экономии, приведших к сокращению социальных льгот и росту цен? Почти год улицы городов застилал слезоточивый газ, горели автомобили, зияли разбитыми витринами магазины, пустовали разгромленные госучреждения. Иранцы «уложились» в неполную неделю.

Однако неверно было бы списывать социально-экономическую фрустрацию граждан Исламской Республики только лишь на «ломку» от снятия их с «иглы пособий».

Немалое давление на реформируемую и потому уязвимую экономику Ирана оказывает демографическая ситуация. Для динамичной современной экономики она кажется просто идеальной. 80-миллионное население Ирана очень молодое, поскольку серьезный прирост населения начался относительно недавно — 20–30 лет назад. Более того, около 85% жителей владеют грамотой, что гораздо выше среднего показателя по региону.

Значительная часть молодежи Исламской Республики получила качественное образование. На рынок труда ежегодно попадает более 750 тыс. выпускников ВУЗов… если бы только в Иране был современный рынок труда. Экономика страны должна расти на 5% в год, чтобы все эти выпускники получили работу по профессии, а такие темпы роста пока недостижимы. В результате происходит утечка мозгов и увеличивается безработица среди образованной части населения.

Общий показатель безработицы в Иране стабильно держится на уровне 12%. Среди людей с высшим и средним специальным образованием этот показатель гораздо выше — 23%. Все эти люди могли бы организовать свой бизнес или устроиться на работу на новые предприятия частного сектора, но здесь есть свои сложности.

Значительную долю экономики контролируют религиозные благотворительные организации — боньяды и сетады. Изначально они были созданы как общественные фонды, помогающие государству обеспечивать социальную поддержку малоимущего населения. Эти организации не платят налогов и не обязаны сдавать строгую финансовую отчетность по государственным стандартам. На них также не распространяются многие административные ограничения. Подчиняются боньяды и сетады только верховному аятолле (на деле — аппарату Совета мудрецов).

Религиозные фонды ведут довольно активную экономическую деятельность, зарабатывая деньги как на помощь бедным, так и на финансирование верховного духовенства и КСИР. Только боньяды производят более 20% национального ВВП. Это очень значительный показатель, учитывая что религиозные организации не могут работать в нефтегазовом секторе. Рынок недвижимости практически полностью контролируется сетадами (за исключением той его части, которая находится под контролем КСИР).

Иранский бизнес часто жалуется на невозможность конкурировать с боньядами и сетадами, обладающими налоговыми и административными льготами. По некоторым сообщениям (которые я, увы, не могу проверить по независимым источникам), религиозные фонды являются одним из главных рассадников коррупции в стране. Верховное руководство смотрит на всё сквозь пальцы, поскольку эти фонды обеспечивают его финансовую независимость.

Довольно большой сектор экономики контролируется КСИР. Нет, речь идет не только о ядерной программе, ракетной отрасли и ВПК. Через холдинги, системы дочерних предприятий и трасты стражи исламской революции владеют примерно третью активов страны. Бизнес-интересы Корпуса весьма широки — строительство, телекоммуникации, автопром и автоимпорт, платная медицина, оптовая торговля, нефтегазовый сектор. Контрабанда в обход санкций также контролируется стражами. И эта контрабанда является причиной многомиллиардных убытков иранских частных предприятий. Предприятия, контролируемые КСИР, очень часто получают внеконкурсные государственные заказы, связанные с масштабными инфраструктурными проектами.

Такое привилегированное положение самых могущественных иранских силовиков порождает коррупцию и злоупотребления. Недобросовестная конкуренция и «отжим» бизнеса у частников являются обычной практикой стражей. Это порождает раздражение не только в экономическом классе, но и трения внутри КСИР. Так, у военизированных спецподразделений Корпуса (таких как силы «Кудс») нет ни времени, ни возможности вести бизнес: они всё время воюют, иной раз на чужой территории. Офицеры и даже генералы «Кудс» гибнут в Ираке, Сирии и Йемене, а в это время их коллеги подсчитывают барыши.

И это дает повод для одного подозрения, которое мы рассмотрим во второй части данной статьи.

Экономика Ирана в целом является очень крепкой и потенциально динамичной, но ее сильно тормозят несколько системных факторов — устаревшая и негибкая система социальной помощи (в виде ценовых субсидий), низкая энергоэффективность и выделенное положение целого слоя игроков (КСИР и религиозные фонды). Рыночная в своей основе экономика с постепенно приватизируемым госсектором сильно завирусована совершенно нерыночными элементами. Поэтому любые реформы руководству Исламской Республики даются с большим трудом, и каждый их этап создает в обществе серьезные напряжения.

Еще одна проблема — это социальное расслоение. Хотя в Иране существует достаточно крепкий средний класс (около 32% населения), около половины населения живут в относительной бедности (а 5% — за чертой бедности). При этом класс зажиточных людей насчитывает 4% граждан. Но есть в стране и настоящие олигархи. В 2012 году президент Ахмадинежад в сердцах обронил на публике, что около 60% национального богатства принадлежит тремстам «коррумпированным скопидомам».

Но не бедность и не наличие иранской версии «одного процента» является главной проблемой граждан Исламской Республики. Более всего людей раздражает отсутствие единых экономических правил для всех и дефицит возможностей для применения своих знаний и талантов.

Это всегда ведет к повышению градуса социальной напряженности, но, разумеется, не может полностью объяснить произошедшее в Иране в декабре-январе.