Искушение независимостью

Леонид Поляков

У 2017 года много поводов войти в историю в качестве особого. Ураганы, землетрясения (в том числе – политические, вроде прорыва во второй тур президентских выборов Марин Ле Пен или третьего места «Альтернативы для Германии» на выборах в Бундестаг) и прочие напасти не обходят этот год стороной. Но, помимо этого, есть у нынешнего года другая отличительная черта. Он смело может быть назван годом референдумов за независимость.

В марте парламент Шотландии проголосовал в пользу проведения референдума за выход из состава Соединенного Королевства. 25 сентября прошел референдум в формально иракском Курдистане. 1 октября должен состояться референдум о независимости Каталонии.

У всех этих референдумов разный культурно-исторический, социально-политический и экономический контекст, разные причины и конкретные поводы. Например, шотландцы совсем недавно – 28 сентября 2014 года – уже попытали счастья на этой дороге и получили 55.3% против. Но тогда еще не был проведен общебританский референдум о выходе страны из состава Европейского Союза. А он-таки состоялся 23 июня 2016 года и дал результат 52% за Brexit. Теперь, правда, новые 52% требуют проведения повторного референдума в надежде этот Brexit остановить. Но, судя по решимости Терезы Мэй, это дело, как и фарш, уже «невозможно провернуть назад». И очень вероятно, что с марта 2019 года ЕС официально ужмется до 27 членов.

У шотландского референдума есть одна особенность, отличающая его довольно серьезно от двух других. Она заключается в том, что он имеет вполне легальный статус – формальное согласие британского правительства. Точнее, такой статус имел референдум 2014 года, а новый еще должен быть одобрен Терезой Мэй, которая обусловила его проведение полным завершением процедуры выхода Британии из ЕС. Но шотландцы именно поэтому и не определили окончательную дату, начиная с сентября следующего года и заканчивая маем 2019-го. Так что, сомнений в законности второго референдума не будет никаких.

А вот с уже проведенным курдским и ожидающимся каталонским — ситуация прямо противоположная. Курды не просто проигнорировали призывы «своего» иракского правительства референдум не проводить, но еще и максимально обострили ситуацию, вынеся на голосование вопрос: «Вы хотите, чтобы регион Курдистан и курдские территории за его пределами стали независимым государством?» По сути дела, речь идет об инициации всекурдского референдума и радикальном переделе политико-экономической карты так называемого (на слэнге Британской империи) «Ближнего Востока».

Результаты референдума оказались вполне предсказуемыми: при явке 72% за создание независимого курдского государства высказались почти 93%. Цифры, которые напоминают нам что-то очень знакомое, не так ли?

Понятно, что всполошились в первую очередь Турция и Иран, где обитают, соответственно, от 13-ти до 18-ти и от 6-ти до 8-ми миллионов курдов. Понятно, что отрицательна и позиция Сирии, где насчитывается до 2,2 миллионов курдов и где в пограничье с Турцией почти по иракской модели образовались фактически независимые курдские анклавы. США против тоже по понятной причине – именно их вторжение в Ирак в 2003 году и положило конец тамошней государственности. Теперь об Ираке можно говорить только в прошедшем времени, поскольку фактически это территория, которую делят между собой сунниты, шииты и курды. Но сохранять напускную видимость иракского государственного единства Америка считает нужным хотя бы для спасения собственного лица.

В отличие, кстати, от своего стратегического партнера – Израиля, который устами премьера Нетаньяху прямо заявил о праве курдского народа на независимость. При этом дипломатично оговорившись, что считает «Курдскую рабочую партию» террористической организацией.

Большого общеевропейского переполоха по поводу каталонского референдума особо не наблюдается. Сохраняется дипломатичное молчание по формуле официального представителя Еврокомиссии Маргаритиса Схинаса: «Мы уважаем конституционный порядок стран-членов и не вмешиваемся во внутренние дела». Оно и понятно: почему автономному краю Косово и Метохия даже без референдума и без согласия центрального правительства отделяться от Сербии в 2008 году было можно, а каталонцам в подобных же обстоятельствах сегодня – нельзя? (В скобках всё тот же сакраментальный вопрос: а почему же Крыму, Севастополю, а также ДНР и ЛНР нельзя?)

Зато в самой Испании переполох начался и весьма серьезный. Центральное правительство предпринимает жесткие меры, чтобы не допустить проведения референдума. В автономию направлены силовые подразделения, конфискуются отпечатанные бюллетени, блокируются интернет-сайты с тематикой референдума, задерживаются отдельные властные лица Каталонии. А с мэрами каталонских городов проводятся персональные «душеспасительные» беседы о том, что будет, если референдум все-таки состоится.

А кроме того, в ряде городов остальной Испании снизу (из, так сказать, народной гущи) поднимается агрессивная антикаталонская волна с оскорбительными лозунгами, сожжением флага автономии и прочими нетолерантными выходками. И понять этих людей, в принципе, не сложно, если взглянуть на цифры, характеризующие экономическую долю Каталонии в общеиспанском «котле». Из испанского ВВП в 1 118 млрд. евро доля автономии составляет 212 млрд! Из 75 миллионов общего ежегодного туристического потока на Каталонию приходится почти четверть – 18 миллионов. Ту же четверть составляет каталонский экспорт в общем испанском экспорте: 63 млрд. евро из 253-х. И, пожалуй, самое главное: Каталония ежегодно вносит налогами и сборами в испанскую казну 62 млрд. евро, а получает в виде бюджетных трансфертов только 45! Так что, в случае Catexita небо над всей остающейся Испанией окажется отнюдь не безоблачным. Терять есть что.

Но ведь ситуация буквально зеркальная. Глядя на эти же цифры, каталонцы не могут не задаваться вопросом: а не «хватит ли кормить Испанию»?! Экономический интерес, помноженный на национальный прайд, и дает тот эффект, который мы сегодня наблюдаем на каталонских улицах.

Так что, всё серьезно. И даже очень. Для Испании. И для Европы. Потому что каталонский сценарий может легко повториться, например в Бельгии. Или на французской Корсике. Или в Италии, где «Лига Севера» давно задается вопросом: а надо ли «кормить» этих crazy calabresi – свой собственный, живущий на трансферты из госбюджета Юг?
При взгляде на эту не только европейскую картину возникает закономерный вопрос: а как это (пока еще не повальное) бегство к независимости вписывается в основной глобализационный тренд, стимулирующий, скорее, процессы интеграционные – как между государствами, так и внутри государств? Или, на самом деле, работает то, что в терминологии Всемирного банка еще в начале нового тысячелетия было обозначено как «глокализация»? То есть растворение nation states в сверхгосударственных аггломерациях с одновременным усилением процессов локализации не только в экономическом, но и политическом смыслах.

Имея в виду последнее и глядя на нынешнюю волну референдумов о независимости, пожалуй, можно говорить о серии after-shocks, которая – через 25 лет после падения СССР и формирования на его руинах разномастных ethnic states – накатывает на Евразию. Но если это – не столько последние толчки «крупнейшей геополитической катастрофы» ХХ века, сколько действительно новый и самостоятельный тренд? Ведь расчет экономической выгоды в сочетании с желанием закрепить национальную идентичность в статусе независимого государства – это сильное искушение. Нередко идущее из далекого прошлого и подпитываемое надеждами на прекрасное будущее. Сумеют ли справиться с этим искушением современные государственные структуры, и есть ли тут какой-то универсальный рецепт, – вопрос остается открытым.

Во всех трех вышеупомянутых случаях очевидно одно: политика – это действительно искусство возможного. Проявить это искусство предстоит обеим сторонам. И в Ираке, и в Испании, и в Соединенном Королевстве. А что получится – посмотрим.