Дружить с теми, кто не ищет дружбы

Борис Межуев

На протяжении последних лет в США соперничают между собой примерно две стратегии в отношении России. Первая знакома нам по действиям трех предшествующих администраций: Клинтона, Буша-младшего и Обамы. С Россией можно дружить только в том случае, если она ценностно разоружится, примет американо-европейские писаные и неписаные правила игры, будет действовать в вашингтонском фарватере и желательно – чуть-чуть сократит свой стратегический потенциал. В этом случае ее можно немного поддержать – дипломатически и экономически. Если Россия не пойдет на этот комплекс мер, который в конечном итоге должен будет превратить ее в своего рода евразийскую Канаду – географического гиганта и геополитического карлика, – она подлежит изоляции и сдерживанию. Это первая стратегия – и разница в ее интерпретации между неоконсерваторами и либералами-интернационалистами невелика.

Существует и вторая стратегия – ее последовательно придерживались реалисты школы Никсона-Киссинджера, которые находили свое место в разных республиканских администрациях. Смысл ее такой – с Россией можно договариваться как с принципиальной чужой, внешней по отношению к Западу силой. Если использовать категории 1970-х, речь может идти только о «разрядке» (détente), но не о «сближении» (rapprochement).

Одна из самых больших загадок в истории международных отношений XX века состоит в том, почему США в конце 1960-х годов, в условиях советско-китайского конфликта, выбрали в конечном итоге сторону Китая. Идеологических и гуманитарных оснований для этого не было никаких: Пекин в это время являлся реальным центром мирового революционного движения, в 1966 году по стране прокатилась волна кровавых чисток, известная как «культурная революция», наконец, с КНР у США на тот момент не было дипломатических отношений, и настоящим Китаем американцы признавали свой тайваньский протекторат. Между тем, советские руководители к тому времени покаялись в сталинских репрессиях, отвергли культ личности, призвали к мирному сосуществованию с лагерем капитализма и отстранили от власти лидера, который слишком уж рискованно размахивал перед Америкой «ядерной дубинкой». При этом пришедшие на смену этому лидеру вожди мгновенно устранили тех своих соперников, кто подумывал о новом военном альянсе с Пекином против увязшей во вьетнамском болоте американской военщины.

В общем и целом, у США были все основания дружить с СССР против Китая, используя для этого модную теорию конвергенции (которая, собственно говоря, для этой цели и была создана), и ровно никаких приемлемых мотивов совершать прямо обратный шаг – сближаться с Китаем против СССР. Я встречал в некоторых научных исследованиях свидетельства о том, что такие идеи временами бродили в умах членов администрации Джона Кеннеди и Линдона Джонсона, а также, вероятно, и у них самих. Есть точка зрения, что Джонсон задумывался над возможностью поддержки СССР в случае военного конфликта Москвы и Пекина.

Однако, в итоге, как мы знаем, все сложилось иначе – «трехсторонняя дипломатия» Никсона и Киссинджера была изначально нацелена на стратегическое «сближение» с Пекином и лишь тактическую «разрядку» с Москвой.

Интересно, что до сих пор, кажется, никто не представил убедительный анализ причин именно такого выбора. В предисловии к своему любопытному исследованию 2005 года истоков китайской политики Никсона и Киссинджера профессор Эвелин Го обещает рассказ о том, почему вариант «сближения» с Москвой оказался однозначно отвергнут вашингтонским истеблишментом, но после прочтения ее очень информативного труда ясности не прибавляется. Пожалуй, только один ответ можно принять во внимание – в отличие от Советского Союза Китай не был активным игроком на Ближнем Востоке, его приходилось сдерживать лишь на одном – южно-азиатском – направлении.

Между тем, профессор Го обращает внимание на то, что киссинджеровская политика «сближения» с Китаем после 1973 года фактически зашла в тупик – Мао более не поддавался на запугивание «советской угрозой», он был недоволен «разрядкой» с Москвой, а тайваньский вопрос не получал видимого разрешения. Но одновременно с этим с Брежневым у американцев все складывалось хорошо – с 1972 по 1974 Никсон встречался с ним три раза, а после его отставки с советским лидером провел в 1975 году вполне дружескую встречу во Владивостоке преемник Никсона Форд. За это время советские космонавты и американские астронавты встретились друг с другом в космосе, в Москве стал выходить иллюстрированный журнал «Америка», а на экраны готовился выйти совместный советско-американский фильм «Синяя птица» режиссера Джорджа Кьюкора. То есть как бы непроизвольно, вне зависимости от желания творцов американской политики получалось все наоборот – с Советами полномасштабное «сближение», с Китаем временная «разрядка».

В российской конспирологической литературе есть устойчивая версия, что Никсон пострадал в первую очередь именно за установление слишком близких и тесных отношений с Советским Союзом. То есть ровно за то, за что сегодня американские СМИ пророчат импичмент Дональду Трампу. Будем объективны: нигде в серьезной исследовательской литературе – а такой очень и очень много – я не находил подтверждения этой, казалось бы, вполне напрашивающейся версии, что Никсон пострадал не за Уотергейт и не за то, что был ненавидим демократами и истеблишментом Восточного берега как бывший маккартист, и уж, конечно, не из-за того, что подверг бомбардировке Камбоджу в 1970 году, на три года продлив военную кампанию в Индокитае, а именно за слишком доверительные отношения с Генеральным секретарем Коммунистической партии СССР.

Повторяю, нет никаких документальных оснований так думать, и все же было бы странно, глядя на все происходящее сегодня в Вашингтоне, так не думать. 45-ый президент США Дональд Трамп открыто во время своей избирательной кампании призвал к тому, к чему лишь под давлением обстоятельств пришли Никсон и Форд – к «сближению» с Россией при «сдерживании» Китая. Такое ощущение, что Трамп просто решил повторить киссинджеровский разворот в сторону Пекина. Как известно, Генри Киссинджер совершил свой секретный визит в Пекин в июле 1971 года, когда занимал должность помощника по национальной безопасности. Сделал он это в обход Государственного департамента при полном молчании прессы. Естественно, если бы информация об этом была слита в печать, это поставило бы администрацию Никсона в неудобное положение: с Пекином в тот момент у США не было дипломатических отношений. Вот Трамп и решил действовать ровно тем же способом, минуя Госдеп, через советника по национальной безопасности. Номер не прошел – то, что сошло с рук Киссинджеру, не прошло у Майкла Флинна.

Если бы Конгресс США в 1972 году начал расследование «китайского следа» в кампании Никсона, ему не надо было пользоваться утечками из сомнительных источников. Все было на виду – Киссинджер осуществлял закулисную дипломатию с Мао и премьером Чжоу, а Никсон впоследствии легко этим воспользовался. Конечно, так вести себя республиканцам было можно только потому, что в этот момент демократы выступали с антимилитаристских, практически пацифистских позиций. Это была еще совсем другая Демократическая партия, которая была пока не готова быстро перестроиться и мгновенно начать критиковать Никсона не за милитаризм, а за полюбовные отношения с авторитарными режимами. Никсон понял, что у него есть в запасе лаг примерно в три-четыре года, и сумел этим воспользоваться.

Тем не менее, как мы уже говорили, «сближения» с СССР он не планировал и не замышлял – в какой-то степени это произошло помимо его намерений, вопреки изначальным его замыслам. Трамп же хотел повторить этот шаг открыто и сознательно, но столкнулся с таким сопротивлением истеблишмента, преодолеть которое он оказался явно не в состоянии.

Итак, остается тот же самый вопрос, на который не решаются дать четкий ответ историки международных отношений и политологи: почему вариант «сближения» с Москвой как независимым геополитическим центром табуирован для Вашингтона? Проще говоря, почему с Китаем можно «дружить», а с Россией нельзя? Почему Россия заведомо «токсична», а Китай «нетоксичен»?

Думаю, на этот счет есть два ответа. Один уже был дан – Китай не игрок на Ближнем Востоке, тогда как Россия активный участник происходящих там процессов. Но ведь вернулась она на Ближний Восток только в 2015 году, до этого момента ограничиваясь высказыванием своей позиции и ничем больше. То есть делая то, что позволяет себе делать и Пекин. Тем не менее, ни о каком «сближении» речь не шла и до 2015 года – с того момента, когда стало ясно, что Россия не будет послушным сателлитом Запада во всех вопросах мировой политики.

Второй ответ мне представляется важным хотя бы в целях его тестирования. Я на нем не настаиваю, но предлагаю его обдумать. С Китаем можно дружить, потому что для Запада он заведомо чужой, потому что западные элиты точно знают, что не столкнутся ни с какой внутривидовой конкуренцией со стороны китайских экономических элит. Китай по-прежнему авторитарная страна с коммунистической идеологией, и эта идеология предохраняет Запад от экспансии китайских элит в культурное и экономическое пространство евроатлантической цивилизации.

Того же самого нельзя сказать о России, которая по большому счету мало чем отличается от Запада, кроме того, что претендует на геополитическую самостоятельность. Соответственно, если по отношению к российской экономической элите будут сняты все заградительные барьеры и ей откроют двери в западные клубы, ее пустят на все аукционы, с ее представителей снимут все санкции, – это приведет к серьезному дисбалансу в рамках евроатлантической цивилизации.

Иными словами, реалисты никогда не пойдут на «сближение» с теми, кто слишком охотно идет с ними на «сближение». Китайцев выручило именно то, что они «сближению» активно сопротивлялись и в конечном итоге поняли, что можно делать в рамках этого «сближения», а что делать не следует. Либерализировать свою экономику можно и нужно, демократизировать свою политику не стоит, терять политический контроль над бизнес-сообществом нельзя ни в коем случае.

Трамп своим «сближением» с Россией грозил сломать эти заградительные барьеры, разделяющие две наши цивилизации. Почти полвека назад Никсон непроизвольно начал делать то же самое, соблазняя кремлевскую бюрократию перспективами торгово-экономического партнерства с Западом и невольно подрывая бастионы коммунизма. И тогда, и сейчас нужно было эти барьеры восстановить. И сейчас мы видим, как они восстанавливаются.

Как к этому следует относиться? Я бы сказал, с китайским спокойствием. И трезвым пониманием, что вариант «сближения» с США поверх неосушенного вашингтонского «болота» едва ли возможен. Для «болота» такое «сближение» реальная опасность, и оно сделает все, чтобы его не допустить. И я думаю, нам самим следует держаться от этого «болота» подальше. И вот, если мы сами скажем о нежелании лезть в это «болото» твердо и убедительно, закрепив эту решимость умеренно-консервативной идеологией, – тогда действительно можно будет решить с Вашингтоном какие-то спорные проблемы, снять наиболее болезненные моменты, ослабить напряжение в конфликтных зонах.

Вадим Цымбурский в одной из своих статей написал, что Россия и Запад могут дружить лишь как дикобразы, отдалившись друг от друга на расстояние, как минимум, своих иголок. Поскольку никто из нас от иголок отказываться не собирается, лучше пока не лезть в объятия.