День отечественной однопартийности

Максим Соколов

6 июля 1918 г. в Москве произошел левоэсеровский мятеж, в результате которого в России окончательно установилась однопартийная система, формально упраздненная лишь в марте 1990 г. (отмена ст. 6 Конституции СССР). Впрочем, коалиционных правительств как не было, так и нет – последней форменной правительственной коалицией был блок большевиков и левых эсеров, прекративший свое существование век назад.

Если бы не убийство графа Мирбаха, чреватое возобновлением войны с Германией, и не применение артиллерийских аргументов против штаба левых эсеров в Трехсвятительском переулке (причем в штабе в этот момент находились большевики-заложники), сам мятеж мог быть назван опереткой. Чего стоит хотя бы то, как действовал «Человек, среди толпы народа застреливший императорского посла» (Н. С. Гумилев), не в поэзии, а в реальности. «Когда Блюмкин и сопровождавшие его были в кабинете Мирбаха, Блюмкин бросил бомбу и с чрезвычайной поспешностью выбросился в окно, причем повис штанами на железной ограде в очень некомфортабельной позиции. Сопровождавший его матросик не спеша ухлопал Мирбаха, снял Блюмкина с решетки, погрузил его в грузовик и увез».

Сам день мятежа был выбран ЦК левых эсеров на основании глубокого соображения, что наиболее верные Ленину латышские стрелки в этот день будут праздновать Иванов день (Ligo) – вероятно, сплетать венки и купаться в голом виде в московских водоемах, — а эсеры тем временем разожгут пламя мировой революции. Притом, что ленинский завет: «Никогда не играть с восстанием, а, начиная его, знать твердо, что надо идти до конца», -был левыми эсерами полностью проигнорирован.

Создается впечатление, что их более заботили эффектные жесты. Мария Спиридонова на V Съезде Советов в Большом театре объявила, что «русский народ свободен от Мирбаха», после чего, залезши на стол, стала кричать: «Эй, вы, слушай, земля, эй, вы, слушай, земля!» Тут поражает некоторая шизофреничность: убить посла, пытаться этим убийством раздуть мировой пожар (где бывает довольно горячо), арестовать главу тайной полиции, фактически совершить государственный переворот – и при этом воспринимать все это как социалистический междусобойчик. Милые бранятся – только тешатся.

Хотя действительно последующие кары поражали своей мягкостью. Помимо спешно расстрелянных по постановлению ВЧК полутора десятков сотрудников ВЧК остальных наказали чисто символически. Убийца Мирбаха Блюмкин бежал на Украину, там пострадал от петлюровцев, выбивших ему передние зубы, он подлечился и сдался Киевской ВЧК. Его приговорили к расстрелу, но по ходатайству Дзержинского и Троцкого тут же амнистировали, заменив смертную казнь на «искупление вины в боях по защите революции». Свои 9 грамм сотрудник ОГПУ Блюмкин получил лишь в 1929 г. за поездку к изгнаннику Троцкому.

Для сравнения – тогда же случился белогвардейский Ярославский мятеж (6–21 июля), при подавлении которого артиллерийским огнем было разрушено более двух тысяч домов и расстреляно несколько тысяч человек. Воистину, «он к товарищу милел людскою лаской, он к врагу вставал железа тверже».

То, что в левоэсеровском мятеже были элементы оперетки, – это полбеды. Они есть во всяком революционном выступлении, пока его не приукрасят и не мифологизируют. Можно подумать, что в пивном путче не царил редкостный бардак.

Но удивительная мягкость обращения с неудалыми мятежниками даже породила теорию, что реального мятежа не было, а был большевицкий спектакль, имевший целью избавиться от левоэсеровских надоедал. Однако это вряд ли. Ленин и Троцкий не имели склонности к столь рискованным играм. 6 июля власть большевиков реально висела на волоске, войска в Москве были ненадежны, ВЧК была инфильтрована мятежниками, и всё могло случиться, действуй левые эсеры более решительно.

Дело в другом. 6 июля 1918 г. – это день, который случается во всякой революции. День избавления от союзников-попутчиков, которые вдруг убеждаются, что дела идут куда-то не совсем туда, и начинается вечное «За что кровь-сукровицу лили?» А также разговоры о преданной революции.

Левые эсеры вдруг поняли, что большевики проводят «повышенную централизацию, увенчивающую систему бюрократических органов диктатурой, применяют реквизиционные отряды, действующих вне контроля и руководства местных Советов, дезорганизуют рабочие Советы», а также не думают о мировой революции, подчиняясь вместо этого воле германского кайзера. То есть вместо озабоченности чистотой революционной идеи – заинтересованность в собственном политическом выживании любой ценой.

Совершенно как после победы национальной революции 30 января 1933 г. штурмовики осознали, что Гитлер – предатель и необходима вторая истинно социалистическая революция под началом Рема и Штрассера. 30 июня 1934 г. в ночь длинных ножей это кончилось для левых национал-социалистов довольно печально.

Во время событий сентября-октября 1993 г. в Москве, завершившихся применением артиллерийских аргументов, также существенную роль в синдикате недовольных сыграли пламенные демократы 1991 г. «За что боролись?» звучало у них очень мощно – не хуже чем у левых эсеров в 1918 г.

Революция и коалиция – вещи плохо совместимые. После кратковременного сожительства с попутчиками-союзниками, сожительства, не устраивающего никого, неизбежно наступает консолидация власти, попутчики выбывают далеко (порой – очень далеко), и на время существования послереволюционной власти, время, которое, как в случае с СССР, может быть довольно долгим, наступает однопартийность.