Взрослая конституция и парламент

Виктор Мараховский

25 лет назад конституционная история России была практически перезапущена. Появились новая Конституция и новое Федеральное Собрание — те, с которыми мы живем сегодня.

Разумеется, «те» в данном случае не означает «такие же». Российский парламентаризм — это зеркало российского общества, и именно этим объясняется тот сложный букет эмоций, которые испытывали россияне в отношении российского парламента на протяжении его новейшей истории. За четверть века был пройден очень длинный, очень сложный, местами очень болезненный, но однозначно нужный путь становления, эволюции и в некотором роде взросления — как обществом, так и его парламентом.

Следует помнить, что новый российский парламент возник, по большому счету, на обломках, посреди развивающейся социальной катастрофы — несколько после развала крупнейшей державы на планете, но незадолго до начала Первой чеченской войны.
Поэтому понятно, что в первые годы работы современной формы российского парламентаризма депутаты очень часто занимались реализацией важнейшего социального запроса, который слабо коррелировал с собственно законодательной деятельностью — обществу хотелось видеть кого-то кто будет высказывать власти то что у общества «накипело», и тем объясняется столько конфронтационный, иногда даже карикатурно конфронтационный, стиль первых лет работы современного российского парламента.

Потом общество обнаружило в себе ресурсы для того, чтобы буквально за волосы вытащить себя и страну из пучины безвременья. И в это же время парламент, в кризисный 1998 год, совершил как говорят физики «фазовый переход» — стал неожиданной точкой сборки для сил, которые как могли, искали и находили ресурсы для того чтобы отодвинуть страну от края пропасти. В парламенте угас былой блеск звезд политического шоу-бизнеса, но постепенно появилась дискуссионность, которая потом сменилась практически тотальной мобилизационной риторикой.

Эта риторика, несмотря на кажущуюся «анти-парламентскую» направленность, опять же являлась отражением общественных настроений и запросов: Россия сосредотачивалась, Россия мобилизовалась для противостояния внешним вызовам, и парламентское зеркало отражало в себе эмоции и взгляды общества.

Последние думские выборы привели к руководству нижней палаты новую команду и нового спикера, которому предстояла сложнейшая задача: пройти между Сциллой и Харибдой, то есть между возвращением Думы в состояние эдакого вечного и неконструктивного источника фронды и конфронтационных политических перформансов, и консервацией Думы в статусе вечного «правительственного принтера».

Сейчас можно сказать, что нижней палате удалось найти оптимальный курс и сделать Думу настоящим местом для дискуссий — в соответствии с посерьезневшими запросами изрядно повзрослевшего российского общества.

Общественный запрос к Думе — это не запрос на политическое шоу или ристалище гладиаторов пустой популистской риторики. Общественный запрос сводится к требованию того, чтобы парламент в самом прямом смысле давал голос тем, кто сталкивается с проблемами, кого задевают инициативы власти и тех, кто не находит понимания в высоких чиновничьих кабинетах.

Нынешняя дума в буквальном смысле стала не только площадкой для диалога, но и той самой силой, которая принуждает чиновников к диалогу со страной, которую они зачастую не чувствуют. к диалогу с «рядовыми» россиянами. Парламентские слушания — стали инструментом общественного контроля, общественного диалога, общественного планирования и единственным по-настоящему работающим инструмент поиска компромиссов по наиболее острым вопросом современной российской реальности.

Увеличилась ответственность самих депутатов — ввиду невозможности работы в шоу-формате, который был свойствен отечественным 90-м и современным парламентам несостоявшихся пост-советских республик, как коллеги и партии, так и избиратели начали оценивать их по объему и качеству проделанных работ. К тому же развились механизмы внутреннего контроля, в результате работы которых внутренние карьеры депутатов, пойманных на неэтичном лоббизме, эффективно пресекаются.

Изменилось, наконец, отношение парламента к «философии законотворчества». В начале своего пути Государственная Дума была ретранслятором общественного ресентимента (и одновременно инструментом лоббизма отдельных олигархических группировок), а в нулевые годы едва ли не откатилась к роли пустой формальности при исполнительной власти.

Госдума же нынешняя, не будучи ни такой пестрой и шумной, как в созывы 90-х, ни такой нерассуждающе единомысленной, как в созывы нулевых — начала 2010-х, имеет вполне чётко обрисованные задачи (законодательное обеспечение указов и посланий президента, в частности майского Указа о направлениях стратегического развития России до 2024 года). Имеет рабочую дисциплину, над которой в период ее внедрения посмеивались передовые СМИ — но которая позволила ликвидировать пресловутые «законодательные завалы», оставленные порой ещё избранниками из 90-х.

Все это говорит всего лишь о том, что у взрослой «постсоветской России» появился соответствующий механизм законодательной власти — соответствующий как уровню власти исполнительной, так и уровню самой России, за прошедшие 25 лет резко изменившейся.